Продолжайте.
КЛЕР. Ваши устрашающие рожи, ваши морщинистые локти, ваши немодные наряды, ваши тела, годные лишь для наших обносок. Вы — наши кривые зеркала, наши сточные воды, наш стыд.
СОЛАНЖ. Продолжайте, продолжайте.
КЛЕР. Я на пределе, поторопись, прошу тебя. Вы… вы… Господи, я опустошена, не нахожу больше слов. Я исчерпала оскорбления. Клер, вы меня опустошаете.
СОЛАНЖ. Разрешите мне выйти. Мы будем говорить при людях. Пусть они встанут у окон, чтобы видеть и слышать нас.
Она открывает окно, но Клер тянет ее назад.
КЛЕР. Люди напротив могут нас увидеть.
СОЛАНЖ (она уже на балконе). Я надеюсь. Как хорошо. Ветер меня возбуждает!
КЛЕР. Соланж! Соланж! Останься со мной, иди сюда!
СОЛАНЖ. Я готова. У Мадам были песни горлиц, любовники, молочник.
КЛЕР. Соланж…
СОЛАНЖ. Молчи! Ее молочник, вестник зари, нежный колокольный звон, ее бледный прекрасный любовник, с этим покончено. Начинается бал, все по местам.
КЛЕР. Что ты делаешь?
СОЛАНЖ (торжественно). Я это прекращаю. На колени!
КЛЕР. Соланж…
СОЛАНЖ. На колени!
КЛЕР. Ты слишком далеко заходишь.
СОЛАНЖ. На колени! Теперь я знаю свое предназначение!
КЛЕР. Вы меня убиваете.
СОЛАНЖ (наступает на нее). Очень на это надеюсь. Мое отчаяние делает меня неукротимой. Я способна на все. Ах! Мы были прокляты!
КЛЕР. Замолчи.
СОЛАНЖ. Теперь вам не надо совершать преступления.
КЛЕР. Соланж…
СОЛАНЖ. Не двигайтесь! Пусть Мадам выслушает меня. Вы позволили ей улизнуть. Вы! Ах, как жаль, что я не могу высказать ей свою ненависть! Что не могу рассказать ей обо всех наших проделках. А ты так труслива и глупа, что дала ей уйти. Сейчас она пьет шампанское! Не двигайся! Не двигайся! Здесь притаилась смерть, она следит за нами.
КЛЕР. Я уйду.
СОЛАНЖ. Не двигайтесь. Может быть, я с вами, Мадам, найду простое средство и обрету мужество освободить мою сестру и обречь себя на смерть.
КЛЕР. Что ты хочешь сделать? Куда нас все это заведет?
СОЛАНЖ. Клер, прошу тебя, отвечай мне.
КЛЕР. Хватит, я больше не могу, оставь меня.
СОЛАНЖ. Я буду продолжать одна, дорогая моя. Не двигайтесь. У вас была такая замечательная возможность, и нельзя было дать Мадам ускользнуть. (Наступает на Клер.) На этот раз я покончу с этой трусливой девицей.
КЛЕР. Соланж! Соланж! На помощь!
СОЛАНЖ. Вопите, если хотите. Вы можете даже испустить последний крик, Мадам! (Она толкает Клер, сидящую на корточках в углу.) Наконец-то! Мадам мертва! Она лежит, распростертая на линолеуме… задушенная кухонными перчатками. Мадам может сидеть! Мадам может говорить мне «мадемуазель Соланж». Именно так. Из-за того, что я совершила. Мадам и Месье будут называть меня мадемуазель Соланж Лемерсье… Мадам лучше снять это черное платье. А то смешно. (Подражает голосу Мадам). И вот я вынуждена носить траур по моей служанке. У выхода с кладбища слуги со всего квартала прошли передо мной, и я как будто из их семьи. Покойница до конца довела свой фарс! О Мадам! Я — ровня Мадам, и я иду, высоко подняв голову… (Смеется.) Нет, господин инспектор, нет… Вы ничего не узнаете о моей работе. О нашей общей работе. Ничего о нашем участии в этом убийстве… Платья? О! Мадам может оставить их себе. У нас с сестрой были свои платья. Те, которые мы тайно надевали ночью. Теперь у меня есть свое платье, и мы с вами равны. На мне красное облачение преступницы. Я рассмешила Месье? Заставила улыбнуться? Он думает, я сумасшедшая. Я полагаю, служанкам должно хватать такта не позволять себе жестов, на которые имеет право Мадам! Правда, он меня прощает? Он — сама доброта. Он хочет потягаться со мной в великодушии. Но я победила самую неукротимую… Мадам вдруг замечает мое одиночество. Наконец-то! Теперь я одна, я пугаю вас. Я могла бы поговорить с вами жестоко, но я буду доброй… Мадам оправится от страха, и очень быстро. Среди своих цветов, духов и нарядов. Это белое платье, которое вы надевали на бал в Опере. Это белое платье, которое я всегда запрещала ей надевать. Среди ваших драгоценностей и ваших любовников. А у меня есть только сестра. Да, я смею об этом говорить. Смею, Мадам. Я все могу себе позволить. И кто, кто заставит меня замолчать? Кто посмеет сказать мне «моя девочка»? Я служила. Я делала для этого все положенные жесты. Я улыбалась Мадам. Я нагибалась, чтобы стелить постель, нагибалась, чтобы мыть пол, чистить овощи, подслушивать, подглядывать в замочную скважину. Но теперь я держусь прямо и твердо. Я — душительница. Мадемуазель Соланж, та, что задушила свою сестру! Замолчать? Мадам так деликатна, в самом деле. Но мне жаль Мадам. Мне жаль ее за бледность, за атласную кожу, за маленькие ушки, маленькие ручки… Да, я паршивая овца, у меня свои судьи. Я принадлежу полиции. Клер? Она очень-очень любила Мадам!.. Нет, господин инспектор, я ничего не буду объяснять в их присутствии. Это касается только нас… Эта ночь наша, малышка моя! (Зажигает сигарету и неумело затягивается. Закашливается от дыма.) Ни вы, ни кто другой ничего не узнает, кроме того, что на этот раз Соланж довела дело до конца. Видите, она в красном. Сейчас выйдет. (Направляется к окну, открывает его и выходит на балкон. Свою тираду она произносит спиной к зрителям, лицом в ночь. Занавески колышутся от легкого ветра.) Выйдет, спустится по парадной лестнице в сопровождении полицейских. Выходите на балкон, смотрите, как она идет между грешниками в черном. Полдень. В руках у нее тяжелый факел. Палач идет следом. Он шепчет ей на ухо слова любви. Палач сопровождает меня, Клер! Палач! (Смеется.) За ней следует кортеж из служанок со всего квартала, все слуги, которые сопровождали Клер в ее последний путь. (Смотрит на улицу.) Несут венки, цветы, знамена, звонят в колокол. Какие торжественные похороны. Прекрасные, не правда ли? Сначала идут метрдотели во фраках, без шелковых отворотов. Несут венки. Затем выездные лакеи в коротких штанах и белых чулках. Несут венки. Затем камердинеры, горничные, одетые в наши цвета. Идут консьержки и, наконец, посланники неба. А я во главе. Меня укачивает палач. Толпа приветствует. Я бледна и скоро умру! (Возвращается в комнату.) Столько цветов! Ей устроили прекрасные похороны, не правда ли? Ох, моя бедная мартышка Клер! (Рыдая, падает в кресло. Вставая.) Бесполезно, Мадам, я подчиняюсь полиции. Только она одна меня понимает. Полицейские тоже принадлежат к миру отверженных.
Прислонившись к косяку кухонной двери, Клер, видимая только зрителям, давно слушает сестру.
Теперь мы, мадемуазель Соланж Лемерсье, та
